После смерти Оливера Кромвеля 3 сентября 1658 г. тело «узурпатора» похоронили в Вестминстерском аббатстве, являвшейся древней усыпальницей английских монархов. Титул лорда-протектора перешел к его сыну Ричарду, который не имел абсолютно никакого авторитета в армии. Среди генералов началась борьба за власть, в ходе которой даже была сделана попытка снова созвать «охвостье» Долгого парламента, разогнанного Кромвелем 12 декабря 1653 г. Часть генералов и офицеров под натиском народного недовольства склонялась к демократическим преобразованиям.
В этих условиях имущие классы обратились к идее восстановления монархии Стюартов. Организатором переворота стал генерал Монк, командовавший английскими войсками в Шотландии. Монк вступил в тайное соглашение с претендентом на английский престол сыном казненного короля Карлом II, находившимся в Голландии в эмиграции.
Прошло два года с «Положения о выходе из крепостной зависимости».
Что же в эти два года сделано? Дана ли крестьянам земля? Дана ли воля? Дана ли та земля, которая по правде не чья иная, как крестьянская, народная? Дана ли та воля, которая по правде народу приходится?
Землю русскую заселяли не царь и не казна, не дворяне и не чиновники. Землю русскую заселял народ русский. Земля - дело, Богом народу данное, и в писании сказано: «Множитесь и заселяйте землю».
А что же в эти два года сделано? Уставные грамоты насильно и облыжно подписаны, земля у народа урезана, оброки повышены; позволен выкуп, т. е. за свою же землю крестьяне должны денежки заплатить, да еще не по своей оценке, а по чиновничьей. Сбираются заставить и государственных крестьян за свои же земли казне выкуп заплатить, знать, казна-то помещик! Нет, это не Божье дело, это насильство властей, не от Бога поставленных.
Воля народная значит, что народ должен управляться мирским согласием да своими людьми выборными, а не приказными людьми и не помещиками. Землею владеть без всякого оброка и выкупа, каждому с мирского согласия безобидно. Денежный сбор на общее дело вершить с общего согласия и по мирской раскладке, а не отдавать последнее достояние чиновникам, чтоб тратили - куда никому не известно, или попросту сказать - грабили.
Воля значит, - чтобы суд был вершим людьми выборными, которым народ верит, вершим по совести человеческой и по разуму народному, а не навязан приказными, неведомо отколь взятыми, народом не прошенным, - судящими по законам, неведомо кем и для кого писанным.
В XVI в. Франция как и многие другие европейские государства была затронута движением за реформирование церкви. Обильные религиозные дискуссии и диспуты привели к разделению королевства на два враждебных друг другу лагеря - католиков и гугенотов (французских протестантов). Во второй половине XVI в. это привело к длительным религиозным войнам, носившим характер гражданских, в которых каждая из партий желала поскорее расправиться с соперником и силой оружия пыталась отстоять свои убеждения. Первый этап гражданской войны завершился в августе 1570 г. подписанием в Сен-Жермене мирного договора между католиками и протестантами королевства, ставший вершиной успеха сторонников Реформации. Протестантское богослужение было допущено по всему королевству, провозглашалась амнистия, протестантам разрешалось занимать государственные должности, а в качестве гарантии исполнения условий мира им были предоставлены в полное распоряжение четыре крупных города-крепости: Монтобан, Коньяк, Ла-Рошель и Лашарите. Чтобы скрепить условия Сен-Жерменского договора и навсегда установить мир и вечное спокойствие в королевстве, предполагалось заключить династический брак между домами Валуа и Бурбонов, выдав сестру короля Карла IX Маргариту за Генриха Наваррского. Свадьба была намечена на 18 августа 1572 года, на празднование которой была приглашена значительная масса знатных гугенотов во главе с адмиралом Колиньи. В Париж начала стекаться гугенотская аристократия и представители дворянства. Однако католическая партия во главе с Генрихом Гизом герцогом Лотарингским преследовала совершенно другие цели от этого брака, а сама Маргарита Валуа была лишь разменной картой в политических играх своего брата французского короля Карла IX и своей матушки Екатерины Медичи. В Париж на помощь католической партии спешили также верные католики, желая одним мощным ударом сокрушить гугенотскую оппозицию, надеясь навсегда покончить с реформаторской церковью и ее сторонниками во Франции.
Милостивый государь!
На чужой стороне в далекой Англии вы, по собственным словам вашим, возвысили голос за русский народ, угнетаемый царскою властию, вы показали России, что такое свободное слово[1]... и за то, вы это уже знаете, все, что есть живого и честного в России, с радостию, с восторгом встретило начало вашего предприятия, и все ждали, что вы станете обличителем царского гнета, что вы раскроете перед Россией источник ее вековых бедствий - это несчастное идолопоклонство перед царским ликом, обнаружите всю гнусность верноподданнического раболепия; и что же? Вместо грозных обличений неправды с берегов Темзы несутся к нам гимны Александру II, его супруге... Вы взяли на себя великую роль, и потому каждое ваше слово должно быть глубоко взвешено и рассчитано, каждая строка, в вашей газете должна быть делом расчета, а не увлечения. Увлечение в деле политики бывает иногда хуже преступления. Помните ли, когда-то вы сказали, что России при ее пробуждении может предстоять опасность, если либералы и народ не поймут друг друга, разойдутся, и что из этого может выйти страшное бедствие - новое торжество царской власти. Может быть, это пробуждение недалеко, царские шпицрутены, щедро раздаваемые верноподданным за разбитие царских кабаков[2], разбудят Россию скорее, чем шепот нашей литературы о народных бедствиях, скорее мерных ударов вашего Колокола... Но чем ближе пробуждение, тем сильнее грозит опасность, о которой вы говорили... и об отвращении которой вы имеете ложное понятие, помещики-либералы, либералы-профессора, литераторы-либералы убаюкивают вас надеждами на прогрессивные стремления нашего правительства. Но не все же в России обманываются призраками... Дело вот в чем: к концу царствования Николая все люди, искренно и глубоко любящие Россию, пришли к убеждению, что силой можно вырвать у царской власти человеческие права для народа, что только те права прочны, которые завоеваны, и что то, что дается, то легко и отнимается. Николай умер, все обрадовались, и энергические мысли заменились сладострастными надеждами, и поэтому теперь становится жаль Николая. Да я всегда думал, что он скорее довел бы дело до конца, машина давно бы лопнула. Но Николай сам это понимал и при помощи Мандта предупредил неизбежную и грозную катастрофу[3]. Война шла дурно, удар за ударом, поражение за поражением - глухой ропот поднимался из-под земли!
Наступает время, когда нам приходится думать уже не об одних принципах нашей программы, но и об их детальной практической разработке. События русской жизни приобретают такой быстрый и угрожающий ход, что мы можем оказаться внезапно перед перспективой общего кризиса, когда будет поздно обдумывать нашу программу и организовывать средства для ее исполнения. Момент будет упущен, и русская либеральная партия прежде, чем доказать свою способность к созидательной работе, будет оттеснена в самый важный и критический момент другими элементами, более крайними и решительными.
Теперь или никогда нам надо приступить к более обдуманному и планомерному участию в освободительном движении страны. Теперь или никогда нам необходимо занять самостоятельную и твердую позицию, которая дала бы нам возможность в развертывающемся ходе событий сказать свое обдуманное и определенное слово и сомкнутой колонной стать на защиту тех начал, которые мы исповедуем, как священные основы либерализма.
Для того чтобы занять такую позицию, мы должны освободить ее от всяких принципиальных колебаний и сомнений; мы должны ясно и твердо [о] сознать наши собственные начала и отмежеваться от других направлений, которые этих начал не принимают. И прежде всего нам необходимо определить себя и резко отмежеваться от того мечтательного славянофильского либерализма, который считает возможным осуществить реформу русской жизни в союзе с самодержавием.
Как бы кто из нас ни оценивал монархическое начало, мы все безусловно отвергаем смешение этого начала с самодержавием. Мы признаем, что в современном русском самодержавии монархический принцип имеет если не злейшего врага, то опаснейшего союзника, что русское самодержавие, делая монархический режим игрушкой в руках бюрократической олигархии, превращая его в тормоз свободного развития России, дискредитирует и подкапывает самую идею монархии. С самодержавием следовало бы бороться даже во имя монархии, не говоря о других принципиальных и практических основаниях.
